Ноябрь сорок второго
засыпал степи Придонья снегами. Казалось бы, осень на дворе, а температура в
эти дни опустилась до минус тридцати. Но разве это препятствие для того, чтобы
пропадать на улице целый день, когда тебе 8 лет! Война войной, а детство никто
не отменял!
Дворы были завалены по самые верхушки заборов, и мы, освобожденные из-за
морозов от занятий в школе, заливали горки, лепили снеговиков, катались на самодельных
коньках, с воодушевлением строили снежные крепости, проваливаясь при их штурме
в глубокий снег и набирая его полные валенки. Помню, как мать сердито
выговаривала мне всякий раз: «Хучь кол на голове теши, а ему все надо на этот
чертов сугроб залезть!». Чистка снега отбирала много времени и сил.
Техники на хуторе не осталось, все приходилось делать вручную. Как все
взрослые, мать роптала, не разделяя ребячий восторг. И только старик сосед по
прозвищу Золотой довольно покрякивал: «Снег – это хорошо… И для урожая хорошо…
И вапче…» Пристроившись на колодке возле дома, он неторопливо цедил
самокрутку и, щуря хитрый глаз, любовался бескрайними колхозными полями,
укрытыми кипельно белым покрывалом, искрившимся под все еще настойчивыми солнечными
лучами, с удовлетворением поглядывал на пологие холмы, нахохлившиеся под
тяжестью зимнего одеяния, на скованную льдом Медведицу, которая благодарно
спряталась до лучших времен в снежной берлоге. «Ото ж тогда тож снегу добре
выпало. Тож в ноябрю, - цеплял разговором Золотой мою разбушевавшую мать, -
Когда мы с Кутузовым хранцуза погнали…» Мать всплескивала руками: «Неуж
ты и с Наполеоном воевал?! Да ты наш золотой!» Игнорируя ехидство соседки,
старик продолжал, обращаясь к нам, пацанам: «Тащатся пленные хранцузы по снегу,
по нашей русской дороге, еле ногами двигают, руки от мороза аж синие, метель их
в спину подваживает. Жалкие, грязные, замест шинелки рванье, на голове тряпки
намотаны. Смотрю я на них и думаю, мол, пошто, тебе, хранцуз дома не сиделось,
в таку даль поперся, на что надеялся…» Мать моя не выдерживает: «Дед, ты
хоть знаешь, когда это было?»
